maa13 (maa13) wrote in nietzscheana,
maa13
maa13
nietzscheana

Ницшеанство в СССР

О ницшеанстве, о пионерской лирике, о Максиме Горьком, о Модерне, о литературе, о литературных сюжетах в социологии и многом другом.

В фильме "Ирония судьбы" Эльдара Рязанова, есть эпизод, в котором вполне благополучный, серьезный, честный, порядочный обыватель Ипполит выдвигает против, в общем-то, безобидной жертвы обстоятельств Жени Лукашина определенного рода обвинения.



Заметим, что содержание реплик на зрителей впечатления не произвело, не удивило. И ответ Лукашина на обвинения Ипполита: "Весьма лестный отзыв" – вполне ожидаем и оправдан.

Было в этой патетике что-то типичное, обычное, знакомое, не то чтобы что-то формальное, но рядом лежащее, впитанное в повседневность, отсылающее к каким-то привычным, легитимным и продуцируемым художественным, литературным образам, текстам, сюжетам.

Если бы слова Лукашина вложить в уста какого-нибудь героя конца 19 века, то вся почтенная публика решила бы что перед ними всенепременно молодой человек зараженный модным поветрием ницшеанской философии (а, возможно, и сопутствующей революционной идеологией).

Вот, взятые почти наугад несколько выдержек из работ Ницше, которые вполне релевантны тем высказываниям, которые можно услышать у героев "Иронии судьбы".

По отношению к Лукашину:

"…они непрестанно воспламеняли засыпающие страсти - всякое упорядоченное общество усыпляет страсти, - они непрестанно пробуждали чувство сравнения, противоречия, взыскания нового, рискованного, неизведанного, они принуждали людей выставлять мнения против мнений, образцы против образцов". (Веселая наука)

По отношению к Ипполиту:

"Прежде всего, господа добродетельные, вы не должны иметь никаких преимуществ перед нами, мы постараемся вселить в вашу душу надлежащую скромность: то, что вам советует ваша добродетель, есть жалкое себялюбие и благоразумие. И если бы у вас было побольше силы и мужества, то вы не опускались бы в такой мере до степени добродетельных нулей. Вы делаете из себя, что вы можете: частью то, что вы должны — к чему вас вынуждают ваши обстоятельства,— частью то, что вам доставляет удовольствие, частью то, что вам кажется полезным. Но раз вы делаете только то, что подсказывается вашими склонностями или что вам приносит пользу, то в этом отношении вы не имеете права ни требовать похвал себе, ни позволять хвалить себя. Если человек только добродетелен, то он принадлежит к весьма мелкой породе людей". (Воля к власти)

Как-то так получилось, что дискурсы, похожие на ницшеанские,  очень даже неплохо впитались в модернизационные советские дискурсы. А потом, в 70-80-ые годы, стали непременной частью пионерской и комсомольской субкультуры.

"Пошлая натура тем и отличается, что она незыблемо блюдет собственную выгоду и что эта мысль о цели и выгоде в ней сильнее самых сильных влечений… ".

"…чего он (обыватель – maa13) не понимает, так это, к примеру, способности поставить на карту свое здоровье и честь во исполнение познавательной страсти".

И т.д., и т.п.

Это не выдержки из пионерских газет 70-80 гг. Это из "Веселой науки" Ницше.

Вероятно, поэтому, когда Ницше был разрешен, он не произвел никакого впечатления на советскую публику. Ибо, уж больно из его произведений перло духом пионерских и комсомольских нравоучений.

Тот же культ молодости ("главное ребята – сердцем не стареть")

Нас водила молодость в сабельный поход,
Нас бросала молодость на кронштадский лед


Обратим внимание, что движущей силой поступков здесь является  не  разум, знание, вера, ценности, а молодость, своеобразная иррациональная жизненная сила, жизненный порыв, воля к власти, воля к трансформации и изменению мира.

Открытость миру ("самое главное – сказку не спугнуть, миру бескрайнему окна распахнуть")

Или своеобразный культ Чуда, который сложился в период Застоя.
Помнится, что в пионерском лагере в обязательный репертуар для хорового исполнения на торжественных линейках всенепременно входило общее завывание: "Ребята надо верить в чудеса, когда-нибудь осенним утром ранним, над океаном алые взовьются паруса…".

Прошу не путать, ожидание чуда пассивным архаичным сознанием и готовность к Чуду открытого миру активного сознания. Сознания, которое не боится движения в никуда, не пугается неизвестности при претворении в жизнь собственных искренних желаний. Непросто готовность к Чуду, а провоцирование Чуда (вспомните сюжет "Обыкновенного чуда").

Классическое картезианство (основа  Модерна) не оставляет Чуду места в мире. Никакому чуду. 

Или культ произведений Александра Грина, которым был заполнен журнал "Пионер" и ему подобные издания. По-моему сейчас про произведения этого, чудом выжившего эсеровского боевика, никто и не вспоминает. А тогда, в период позднего застоя, весь полуофициальный пионерско-комсомольский дискурс был пронизан цитатами и именами из его произведений.

И, конечно, беспокойство, постоянное вечное беспокойство как движущая сила всех свершений. Но, если "и вечный бой, покой нам только снится" можно как-то связать  с пристрастием к дионисийским началам в искусстве, то "комсомольцы – беспокойные сердца" к произведениям Ницше уже явно никакого отношения не имели.

Так же как авторы "есть только миг между прошлым и будущим, и этот миг называется жизнь" вряд ли подозревали о своем внутреннем родстве с Ницше (хотя песня сама по себе могла бы быть своеобразным гимном поп-ницшеанства).

Так же как Григорий Горин и Марк Захаров вряд ли связывали между собой "того самого Мюнхгаузена"   с  "Рождением трагедии из духа музыки" или "Веселой наукой" ("Смейтесь господа,  смейтесь! Умное лицо - это еще не признак ума, господа. Все глупости на Земле делаются именно с этим выражением" – эту фразу можно при желании приписать и Ницше). (финал фильма - от ницшеанского пафоса аж тошнит)

Культ всеразрушающего трагического смеха, например, у Жоржа Батая или у Умберто Эко можно объяснить влиянием Ницше, но откуда культ смеха у советских авторов, от которых произведения Ницше прятали за прочными замками в спецхранах?

Но когда говорят о лечебных свойствах смеха, то, рожденные в СССР чаще всего вспоминают того самого Мюнхгаузена, а не ссылаются на рассуждения экзальтированного архивариуса Национальной библиотеки в Париже.
 
Более того, первое столкновение с рассуждениями о смехе Жоржа Батая или Умберто Эко вызывает ощущение какой-то тривиальности, избитости, ибо для образованного советского простого человека знание что "смех – это враг косности, рутины, загнивания и т.п." было чем-то само собой разумеющимся. 
Но здесь появляется опасность уйти в другую тему и лучше затормозить.

Сразу же возникает вопрос: имеют ли все эти сопряженные с ницшеанством артефакты реальную, хотя бы даже опосредованную, связь с текстами Ницше?

Самым видимым каналом проникновения и популяризации ницшеанских идей является наш незабвенный классик Алексей Максимович Горький, который до конца дней своих сохранил верность ницшеанским усам (сравните: Горький и Ницше - фото почти наугад).
То есть, ранние произведения Горького (Песня о Буревестнике, Песня о соколе, Старуха Изергиль с легендой о Данко), которые юные советские человеки заучивали наизусть и приучались считать желаемым культурным образцом поведения.

"…Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах... Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
"

И т.д., и т.п.

Но вокруг этого образца роится множество других дискурсов, нарративов, сюжетов, символов, образов, между которыми можно заметить тесное переплетение, взаимодействие, взаимопроникновение вплоть до невозможности что-то расчленить на составные части.
Герой Табакова рубит саблей новую мебель (фильм "Шумный день") – здесь и жажда жизни, и борьба с косностью, мещанством, рутиной, потреблядством и т.п., и образ красноармейских атак, и верность традициям дедов и хрен знает, сколько еще всякого разного. 

Вероятно, тут можно говорить о какой-то автономной логике развития дискурса
. Но это уже другая тема.

Важно лишь отметить, что ницшеанский дискурс сам по себе не очень-то и противоречил модернистскому дискурсу или проекту Просвещения.

Скорее он дополнял сухие позитивистские теории Прогресса.
То есть, конечно, символика революционной борьбы формировалась и до Ницше и без Ницше.
Но, ощущался какой-то символический дефицит, отсутствие соответствующих культурных образцов, сюжетов, цитат, образов, символов, метафор, фраз и т.п.
Ницше все это хорошо восполнил.

Ницшеанский пафос хорошо вписался в модернистскую парадигму Прогресса и легко обнаруживается в специфических модернистских нарративах, типа "инноватор против заскорузлых консерваторов, боящихся изменений".

Более того, он перевел понятие Прогресса в другую плоскость.
Ницше антропологизировал Прогресс. Отныне прогресс – это не только изменения в общественной системе, в структуре общества, условиях жизни и подобное. Теперь это и изменение самого человека – появление нового человека, с другим сознанием, другими привычками и т.п. Человека новой формации. Сверх-человека, человека, который звучит гордо, человека активного, деятельного, энергичного, способного зажечь факел преобразований и повести за собой темные массы.
Новый тип Человека способен отказаться от обывательско-мещанской бережливости, осторожности и своим сердцем озарить дорогу к… (на выбор, чаще всего "дорогу к свободе, царству добра, справедливости и т.д.").

"Этот чудак всё сделает не так,
И его костёр взовьётся до небес
..."
("Машина времени", если кто не помнит, то здесь. Откровенное соприкосновение с "Легендой о Данко" Горького)

Понятно, что это совокупление ницшеанства и модерновых дискурсов и практик, ницшеанством в чистом виде не назовешь.

Скорее это неравный брак ницшеанства и Модерна, в котором Модерн просто использовал ницшеанскую риторику для достижения своих целей (точнее для достижения специфических целей советской модернизации).

Если верить Хабермасу, то ницшеанство само по себе есть постмодернистское отрицание Модерна. Французский постмодернизм, выросший на дрожжах ницшеанства, - это такое же отрицание Модерна, как и неоконсерватизм.  В текстах Ницше речь идет, прежде всего, о тотальном отказе от нигилистически опустошенного модерна (см.: Хабермас "Философский дискурс о модерне").

Возможно, эти многочисленные артефакты советской культуры можно назвать модифицированным вариантом романтической традиции, обогащенной ницшеанскими смыслами, символами, образами, сюжетами и т.д. Напомним, что сам Ницше старался дистанцироваться от романтической традиции (отсюда его поздняя нелюбовь к Вагнеру).

Понятно, что это плохо переваренный выхолощенный, кастрированный Ницше, Ницше приспособленный к нуждам Модерна так же как был приспособлен примитивизированный  Ницше к нуждам нацизма

Но, все-таки, советский модернистский проект куда более дитя Просвещения, чем нацистская Германия. Пусть уродливое, но дитя.
Да и само Просвещение было беременно  насилием, если верить Адорно и Хоркхаймеру (см. Диалектику просвещения). Вот и разродилось Просвещение Советским государством.

Не стоит забывать, что, несмотря на своеобразное родство с комсомольско-пионерскими дискурсами, ницшеанско-романтическая символика определенным образом обосабливалась, становилась все более самодостаточной. Те же "Маленький принц" или фильмы Захарова хотя и были популярны, массово тиражировались, но напрямую с советской идеологией не связывались.

Ну и наконец, влияние этого культурного слоя на социально-политические процессы в позднем советском и постсоветском обществе – отдельная большая тема. Тут тоже не все так однозначно, все достаточно амбивалентно: формирование антисоветского настроя вполне может совмещаться с антикапиталистической ментальностью и т.д.

Тем не менее, в период позднего застоя ницшеанско-романтические сюжеты официальной пропагандой эксплуатировались в полной мере. Если мне память не изменяет, то в "Комсомольской правде" была даже отдельная рубрика "Алые паруса", в которой бичевались мещанство, рассудочное поведение, здравый обывательский смысл и прочее подобное.

В соответствии с этим газетным вариантом ницшеанско-романтического нарратива, общество делится на два типа людей:

1) провозвестник сверхечеловека, человека новой формации, активист, гражданин, неравнодушный к общественным проблемам, способный к жертве ради общего дела, политически сознательный, открытый миру и изменениям в мире, отрицающий заскорузлый обывательский здравый смысл, способный к подвигу, альтруист и т.п.

2) обыватель, погрязший в своем заскорузлом мирке, эгоист, занятый только поиском удовольствий и личной выгоды, мещанин, маленькая серая личность, погруженная в рутину повседневности и т.п.

Надо ли говорить, что эта оппозиция продолжает существовать до сих, и постоянно всплывает в различного рода дискурсах, часто у лиц прямо противоположных друг другу по политическим пристрастиям (что лишний раз показывает, что все мы в детстве лакали молочко из одного культурно-идеологического блюдца).  

Далее,  я  собираюсь  немного  потрендеть  за  социологию,  если  кому  не  интересно,  то  можно  отключиться.

Более того, можно наглядно наблюдать как сюжеты про борьбу жизненной активности с мещанской косностью, рутиной повседневности и т.п. становятся методологией научного социологического исследования, как это ни смешно звучит.

Например, здесь www.ng.ru/politics/2011-04-06/3_getto.html   

Вопросов к этому исследованию множество.

Особенно впечатляет нововведенный социологический понятийный аппарат, сквозь который исследователь смотрит на общество:

- обывательское настроение;
- обывательский климат;
- обывательский синдром;
- обывательская зона;
- Гражданский климат.

Правда, этим понятиям нет внятных определений. Как и нет указаний, с какими научными  теориями организации общества они комплиментарны. И не может быть. Ибо в никакую научную теорию общества подобные понятия не втиснуть.

Зато они откровенно комплиментарны газетным передовицам "Комсомольской правды" до перестроечного периода. И литературным сюжетам, вызубренным назубок в годы советского детства.
Гордый буревестник по прежнему противопоставляется глупым пингвину, который прячет тело жирное в утесах и т.д.
 
Если исследователь смотрит на общество сквозь призму литературного сюжета, то, что он там видит?
Правильно. Фигу с маслом. Видит он там литературный сюжет: картонных раскрашенных человечков, которые говорят заученные банальные фразы, трясут ручками и ножками, вместо того, чтобы что-то делать и т.д.

Понятно, что таким социологическим исследованием лучше всего подтереть одно место, в котором, впрочем, и находится наша социология.
А денюжку на ветер пустили. Пустили на тот самый ветер, который вырывается из того места, в котором находится наша социология.
А наша социология, находится там же, где и наш российский кинематограф, то есть… здесь (последнюю реплику про Федю Бондарчука можно во внимание не принимать, ибо он теперь там же, где и наше кино и наша социология, тоже). 

Впрочем, неуместно здесь рассуждать о судьбах отечественной социологии.

Тема, конечна, большая, лучше не углубляться, но, напоследок замечу, что подобные классификации уходят в прошлое вместе с Модерном. Как уходит в прошлое противопоставление поколений: молодого поколения инноваторов и старого поколения консерваторов и подобное.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 7 comments